Размер шрифта  А А А
Цвета сайта  Ц  Ц  Ц 

Телефон кассы театра:(4912) 45-15-58

en ru
Купить билеты

« Поставить плохой спектакль мешает чувство юмора»

(Юрий Фридштейн/Современная драматургия №3/2015)

«Старый театр молодого человека» – так могла бы звучать формула того, что делает на театре режиссер Карен Нерсисян. Причем, под «старым театром» имея в виду не только созданную им в 2001 году «структуру», – но и вообще, весь многообразный спектр его сценической жизнедеятельности. В его руках «старое» оказывается новым, всегда точным, всегда волнующим. Его ведут – интуиция, здравомыслие, чувство юмора. Абсолютная спонтанность и скрупулезная выверенность. Жаль – маститые московские худруки, сосредоточившись на набивших оскомину развязно-растиражированных «модных» именах, не приглашают его к сотрудничеству. Впрочем, они-то ему совсем и не нужны – это он им нужен. Даст бог, когда-нибудь поймут.

 

Для начала, давайте человечеству напомним, кто мы есть такие. Потому что не все вас знают.

– Я режиссер. Мне 43 года. Ставлю спектакли. Занимаюсь этим всю свою сознательную жизнь.

Сознательная у вас когда началась?

– Началась… когда начал ставить. В 21 год в Ереванском ТЮЗе вышел мой первый спектакль: «Господин де Пурсоньяк» Мольера.

Вы стало быть мальчик из Еревана?

– Ну да, сами мы не местные. Я заканчивал Ереванский театральный институт у Ерванда Казанчяна, очень хорошего педагога. Чем больше проходит времени, тем я больше его ценю. Не то, чтобы он научил чему-то особенному, бóльшую часть профессиональных свойств я приобрел в процессе работы сам, но он давал какие-то простые, житейские, бытовые советы… Например: привыкайте к тому, что режиссер должен сидеть во главе стола… И так далее. А вот что бы мы читали Станиславского – не помню. Станиславского, правда, я прочитал еще до института и скорее всего без толку. Хотя что-то наверное отложилось, а осознание пришло, когда стало накладываться на собственный опыт. Потому, перечитывая уже позже, думал: какой молодец Станиславский, я ведь тоже так считаю… Впрочем, отвлекусь. Про книжки, которые в детстве читал. К институту меня готовил замечательный человек Александр Григорян, в течение очень многих лет, главный режиссер Ереванского  Русского драмтеатра. Он давал мне всякие умные книжки: «Пустое пространство» Брука, Акимова… Так вот, двухтомник Акимова я купил недавно в букинистическом, открываю, глава «Работа режиссера с художником», и понимаю, что все то, что Акимов мне в 14 лет «посоветовал», я, оказывается, помню наизусть, и этому всегда следую. Так что, в итоге корни-то все равно оттуда. Я недавно с одной известной театральной художницей разговаривал, она сказала: «Ты к театру относишься слишком уж серьезно». А я вообще-то серьезные разговоры про театр не люблю, а без юмора это вообще невозможно, но – внутри все равно что-то сидит, и есть же понятия – чести и достоинства.  Помните, я вам рассказывал про свой разговор с одним режиссером, чей неудачный спектакль я видел лет тридцать назад, и он соглашается: да, правда, ужасный. Вот этого я не понимаю: выпускать спектакль, зная, что ужасный…

А было такое, что вы не выпускали, поняв, что плохо?

– Конечно! Когда понимал, что не складывается, что компромиссы, что все неправда, тогда, сознательно или подсознательно, но делал все, чтобы оно рассосалось, растворилось…

А какие-то компромиссы могут быть? Какие?

– Компромиссы обязательно случаются. Ведь все живое, начинаешь делать один спектакль, а он меняется, и ты меняешься, или идешь от артиста, или за ним. Компромиссы могут быть, любые, если я понимаю, что в результате чудо все равно происходит. А если не чудо, а просто какая-то…

Неправда?

– Да может и правда, но какая-то… правденка, правдушка. Поэтому, пусть лучше этого не будет вовсе, чем потом по ночам вскакивать в ужасе: зачем же ты такое сделал… А тем более когда ставишь великую пьесу, и чувствуешь ответственность перед этим человеком. Как-то неловко перед ним. Понятно, он надо мной просто посмеется, ну так лучше мы с ним посмеемся вместе, в согласии. Потому что правда ведь все равно за ним, и вот это видимо надо не забывать. Правда – за ним.

Карен, а что такое хороший спектакль?

– Хороший спектакль… Хороший спектакль… – это про любовь. Это там, где много любви. Технически хороший от плохого отличается нюансами. Только нюансами. Любой хороший замысел при отсутствии тонких, нежных нюансов может превратиться в плохой спектакль. Так что, если говорить не про технику, а про ощущения, то для меня это – есть любовь или нет любви. Мне, на самом деле, не подходят две вещи: отсутствие профессии, что сплошь и рядом, и сбой – в душах, в  умах. И отсутствие воспитания. Ведь есть вещи, казалось бы, совсем недопустимые, которые не только происходят, но и приветствуются. Приветствуются, потому что это – легко, это не напрягает – ни производителей, ни потребителей. А живое и настоящее – наоборот, все больше начинает пугать, поскольку театр все больше становится продюсерско-директорским. Вроде сделал спектакль, на который душа директора-продюсера даже и отзывается, но он начинает тебя побаиваться, потому что, оказывается, ему проще другое. Он позовет на работу маляра и точно знает, что маляр выкрасит эту дверь, допустим, в зеленый цвет, и ничего больше. А если позвать художника – какая получится дверь? Какого цвета? Не угадаешь. И возникает какой-то дискомфорт – приятный, но все же дискомфорт. Проще идти проторенными дорогами и точно знать, куда придешь.  Потому что сегодня получилось, а завтра может не получиться. А маляр надежен, у него всегда получится. Стабильно. Начинается путаница, когда кажется, что театр и ресторан – это одно и то же. Точки обслуживания населения. Обслужили – и забыли.

Назвав книгу Брука, вы, при всем при том, вполне иронично отнеслись к слову «священнодействие», которое я невпопад произнес. А помните, что он противопоставляет «мертвому театру»?

– Как что? Живой.

Нет. «Священный»! Слово конечно пафосное, мы этих слов боимся, слишком истрепаны, но суть-то от этого не меняется. Давайте к жизнеописанию вернемся.

– У меня никогда не было никаких планов. Просто еще в детстве мы разыгрывали какие-то представления, потом это плавно перетекло в школу, где-то с класса шестого-седьмого я практическим перестал учиться, организовал школьный театр, ставил спектакли. В 15 лет первый раз попытался поступить в ГИТИС. На режиссуру! Даже паспорта у меня еще не было.

А в 15 лет бывает режиссура? Разве это занятие не предполагает некую взрослость?

– Да! Какое счастье, что, скажем, Шекспира и Чехова я стал ставить уже сорокалетним. Конечно, предполагает. И если бы ту же «Чайку» я ставил в двадцать лет, то… То ее бы и не было.

Не было бы этой соотнесенности с Треплевым?

– Точно бы – не было.

Любопытно, однако, ведь вы, как и Эфрос когда-то, поставили «Чайку» в возрасте «за сорок», а соотнесенность-то с героем, которому на самом деле 27…  Возможно, важнее соотнесенность с возрастом Чехова, нежели  его героя… Ну, ладно… Итак.  Поступал в ГИТИС – не поступил. Дальше что?

– Дальше вернулся в Ереван, год работал в театре  монтировщиком…

А, в театре все интересно?

– Конечно. Все интересно, а потом театр открылся для меня в совершенно другом ракурсе.

Режиссер должен знать все ракурсы?

– Ну, это полезно. В данный момент я мог бы работать в театре на любой должности: монтировщиком, светооператором, звукооператором, главным администратором…

Главным режиссером…

– Это само собой. На следующий год я снова поступал, снова не поступил, хотя у того, кто набирал курс, мне не очень хотелось учиться – уже на первом туре понял, что не хочу, хотя понятия не имел, кто это.

– Интуитивно догадались. Интуиция для режиссера тоже важна?

– А это самое главное. Не все можно объяснить, да и не нужно. В идеале – это когда и чувствуешь, и объяснить можешь. Хотя у меня все-таки больше интуиция.

– А все ли надо объяснять?

– Ну как… Ведь работать приходится с огромным числом людей, разной степени психического здоровья и умственного развития. Вообще режиссер обязан уметь общаться с людьми, уметь договариваться. Конечно – когда работаешь со «своими»… Прочитаешь ему фразу: ну, ты понимаешь…

И он понимает!

– Или с художником – можно просто попить кофе, поговорить на отвлеченные темы, а потом он приносит тебе эскиз декорации, и ровно то, что ты имел в виду. Хотя вроде ничего и не обсуждали. Одно время мне казалось, что я могу работать только со «своими».

И что? Надо работать только так?

– А я не знаю, что надо и чего не надо. Бывает-то всякое, а я же по натуре авантюрист. Театральный авантюрист. Зовут, допустим, в провинциальный театр – почему бы нет? Или: пьеса не нравится – но я попробую. Хотя что-то обязательно должно цеплять. Актеры, с которыми хочется поработать…

А за кулисами тоже должна быть эта ваша любовь?

– Если спектакль создается не в любви, то откуда же ей взяться на сцене? Хотя бывают люди, с которыми невозможно ничего. И не потому, что мне нравится одно, а ему другое. В нашем деле очень важно психическое здоровье. Правда, очень важно. Наша психика – это наш инструмент. Наш главный инструмент. Но это не сразу можно понять. Иногда кажется: близкий человек, а потом – нет! И мне пришлось бы потратить несколько лет жизни, чтобы его вернуть…

А вернуть возможно?

– Режиссер, актер, психотерапевт – близкие профессии… Но тем не менее, лучше я буду получать радость с другими, чем стану заниматься излечением недугов.

Эфросовская формула «Актеры – это женская часть человечества, им нужны понимание и ласка» вам близка? Актеров надо любить?

– Надо любить всех. Потому что если за пультом у тебя сидит человек, с которым нет любви – то тоже получится, но это будет очень тяжело. Или, если вдруг монтировщики, которые не любят театр, а просто зарплату получают. Хотя в театре такое бывает редко. Как правило, здесь работают люди, которые пришли любовью заниматься и удовольствие получать… 

- Итак, год в монтировщиках, а потом ?

–В итоге я поступил в Ереванский театральный институт. Режиссерский курс Ерванда Казанчяна. И где-то на третьем курсе он сказал, хватит ерундой заниматься, приходи ко мне в театр. Так возник «Господин де Пурсоньяк». Идея была его. Но если говорить про что-то, за что стыдно, то, видимо, это оно. Хотя спектакль-то в итоге был кассовый. Между прочим в 1990-е годы. В Армении кризис, холод, голод, играли при свечах. Но я-то мечтал поставить Набокова – «Изобретение Вальса». Сам перевел на армянский. Я и «Тень» тогда перевел. (Мечта «Тени» сбылась только в апреле 2015 года в Нижегородском ТЮЗе. – Ю.Ф.)

–       А у вас какой язык изначальный?

–       Русский, конечно.

–       И при этом перевел на армянский Набокова и Шварца…

– Ну, все-таки Театральный институт в Ереване, как ни крути, на армянском языке, так что…

Не захочешь – выучишь.

– Не в этом дело. Это Армения, это родина, я там живу, общаюсь…

А русский тогда откуда – абсолютно московский?

– Так сложилось, что семья-то русскоязычная, и дома говорили по-русски… Вы сами меня все время отвлекаете. Так вот, Казанчян меня тогда запутал: не надо Набокова, давай сделаем Мольера, красивый спектакль, с танцами, с фехтованием и я конечно этой стороной дела несколько увлекся. Сейчас, когда пьесу перечитал, думаю: ой!.. Но все равно, во-первых, с тех пор во мне поселилась совершенно особая любовь к Мольеру. Мольер – это такая радость, это столько любви, столько правды… И столько боли, даже в такой, казалось бы, водевильной хулиганской штучке. Сейчас понимаю, что очень серьезные драматические моменты я тогда пропустил. И хотя по второму разу я обычно не ставлю, – так складывается, что я все вопросы решаю с первого раза, но вот «Пурсоньяка» я бы поставил снова, потому что на самом деле тогда эта пьеса не была мной поставлена. Ну так вот, хронология. После «Пурсоньяка» я все-таки свою мечту осуществил и поставил «Изобретение Вальса», уже в Русском театре, потом, там же, мелодраму Рэттигана «Глубокое синее море». Это я все еще студент, в институте иногда появлялся, хотя уже в серьезных ереванских театрах ставил большие спектакли с большими ереванскими артистами.

Они вас слушались?

– Почему-то да. Наверное, каким-то напором брал, и они понимали, что все равно буду тупо настаивать на своем. Наверное, чем-то убеждал, и наверное им было интересно: какой-то мальчик, ребенок почти, чего-то от них добивается, а им было неловко мне в этом отказать… Нет, никаких серьезных проблем я не вспоминаю, как-то со всеми договаривался. Хотя в смысле технологии, профессии я тогда очень мало знал – теперь понимаю, что все шло на чистой интуиции. Помню, с каким волнением много позже я смотрел «Изобретение Вальса» в исполнении известного мэтра российской режиссуры, ждал, с замиранием сердца, – и свое недоумение: а чего же он пьесу-то не прочел?

А вы с самого начала вот так серьезно читали пьесу? Вам кто-то объяснил, что так надо?

– Никто мне ничего не объяснял, но я же понимаю, что люблю эту пьесу, зачем же я стану переламывать ей хребет?

Не в переламывании дело, а в том, чтобы докапываться до какой-то сути… В глубинности погружения.

– Все не так, не в глубинности дело и не в количестве вскопанных километров. Сейчас я могу сказать то, что тогда происходило на интуиции: мне интересен человек. Интересны вибрации его души – да, Станиславский, «жизнь человеческого духа» – именно так все и есть. Страсти, пороки, любовь, нежность, секс… А вот когда в спектакле чувственные вещи подменяют агиткой, или сатирой, или какими-то концептуальными формулами, формой, которая не воздействует на органы чувств, а воздействует на интеллект, вот тут я перестаю понимать: зачем человек за это берется? Это какие-то другие мозги: журналистские, публицистические. Джигарханян сказал когда-то: «Театр должен воздействовать на половые органы». Абсолютно с ним согласен!

И никакого «месседжа», никакого замысла?

– Никакого.

Вот «Чайка» ваша – никакого? Так сложилось? А могло сложиться иначе?

– Иначе не могло!

Стало быть, вы шли именно к этому? Или что, шли–шли куда-то, глядь, «Чайка» нарисовалась…

– Ну я же не просто придумал какие-то мизансцены, или какой-то смысл, нет, просто ощутил некую вибрацию…

Почувствовали вибрацию пьесы? Так видимо, это почувствованная вибрация и есть то, к чему вы шли?

– Надо еще учитывать, что это та драматургия, где есть столько пластов, столько смыслов… В современных пьесах все совсем другое – там зачастую лишь некая тема, либо темка, на основе которой ты начинаешь что-то придумывать, додумывать, обогащать, переделывать, сокращать. Но суть-то все равно одна и та же: «смысла я в тебе ищу». Просто там, у Чехова, или у Мольера, или у Шекспира – их тьмы и тьмы, а у этих пожиже, хорошо если один наскребется, и то…

Так ведь и у Чехова многое наверняка тоже построено на интуиции, и многое, что мы там вычитываем, он в виду не имел. Вот это безумно интересно: расшифровать то, что скрыто в его интуиции, в его даже подсознании. Интуиция – через форму.

– «Чувственная геометрия». Геометрия, которую сначала надо вытащить, а потом спрятать. Если у меня это получится, то есть шанс, что кто-то догадается о том, о чем догадался я.

А через вас догадается о том, что имел в виду Чехов. Может быть… А с другой стороны, помните, Тузенбах отвечает Маше: «Вот снег идет. Какой смысл?». Может, не всегда надо смысл искать, может интуитивное важнее?

(Пауза… очень долгая…) Не знаю. Сколько раз я вот так цитировал и «Чайку», и «Вишневый сад» – легкомысленно. Потом прочитал внимательно – а там все так конкретно! Монолог Гаева про шкаф, к примеру, ведь вовсе не монолог, а диалог, адресованный Лопахину. Мощный, действенный!

А шкаф – только повод, одновременно и щит, и меч? Оборона и нападение?

– Еще какой меч! Поймите, я тут никакого открытия не делаю, надо только внимательно читать. Там такая драка, такой вызов! Это про «Снег идет. Какой смысл?». За этим тоже – столько всего…

Кажется, просто сидят, какие-то фразы роняют, случайные…

– А при этом миф о поэтическом театре – в дым! Какой там поэтический! Жуткая, жестокая коррида, «Кармен»…

Призываю снова вернуться к хронологии. Когда возник ваш «Старый театр» и почему он «старый»?

– Он возник после того, как я ушел из Театра у Никитских ворот, и неожиданно открылся такой широкий горизонт возможностей! И такая полная безответственность…

А что это такое – создать театр?

– Это, конечно, полный бред. Никакого театра я не создавал. И вообще все это было сплошное мучение. Был тогда Дебют-центр,  и там я сделал спектакль «Тесный мир» – тот самый, который вы совсем недавно в очередной раз видели. А это – 2001 год.

Этапное произведение?

– Да! Да! Да. Автор пьесы, петербуржец Сергей Носов, явился мне в прекрасном Щелыково, и при первой же встрече я обнаружил в нем абсолютного родственника.

А вам обязательно надо, чтобы «родственник»?

– Ну да… Уже позже таким родственником оказался тогдашний худрук Нижегородской драмы Георгий Сергеевич Демуров. И тогда все ненастоящее отваливается и прорастает то, что на чувстве, на любви. Так вот, о Сергее Носове, «родственнике» и прекраснейшем писателе. Поставил три его пьесы, надеюсь, что буду ставить и дальше. Есть пьесы, которые я могу ставить, а могу и не ставить. И единственный случай, когда я не мог не поставить, был «Тесный мир».

Словами можете определить, что там такое случилось?

– Словами? Нет… Полтора года репетировали – и я не знаю, как бы я сейчас ставил Шекспира и Чехова, если бы не прошел через этот опыт.

Что же все-таки в ней такое?

– Банальные вещи. Мне кажется – там не только про любовь. Там написано про все, что вообще бывает между людьми. Видимо, мы нашли-таки  ключик, после полутора лет репетиций, чтобы эту коробочку приоткрыть. Следующий спектакль по Носову «Страшилки обыкновенные» мы сделали за пару месяцев – уже знали способ. Могу точно сказать, что и команда артистов, которых я называю «моими», сформировалась именно в эти месяцы. Кто-то отпадал, поскольку оказывалось, что с ними мы этих ключей не найдем, либо что они ищут их совсем в другом месте, либо не пытаются искать нигде. По сути, это был поиск даже не ключей от этой пьесы, но от театра, как такового. Хотя, казалось ты – да, ну что такого: сидят три человека за столом, говорят какие-то банальности, все это безумно смешно –  и хочется плакать. То, что спустя годы, оказавшись в Театре ОКОЛО, я увидел в спектаклях Погребничко, тоже, кстати, еще какой «родственник». Показывают мне откровенный стёб, под названием «Три мушкетера», выходят какие-то люди, начинают петь советские песни, а я, во-первых, понимаю, что это и есть – три мушкетера, а дальше – у меня истерический смех и я рыдаю. И понимаю, что за этим – такой масштаб личности режиссера, когда не про мастерство речь, которым он владеет при этом поистине виртуозно!

 

Старый театр – почему?

– А, ну так я же не договорил… Дело в том, что в Дебют-центре спектакль мог жить не более двух лет, что в случае с «Тесным миром» было невозможно, поскольку спектакль неуклонно рос. Играем уже 14 лет, а он все глубже и глубже, и конца этому нет. Потом перестает существовать Дебют-центр, а мы все продолжаем его играть. Дальше возникает спектакль по пьесе Ростана «Романтики», и он получается. Дальше – спектакль по одноактным пьесам Гавела, Ионеско и Беккета – тоже получается! Вот уже три спектакля, и они как бы нигде и ничьи, поскольку Дебют-центра уже нет. И я уже сам себе продюсер, и  это уже театр, с монтировщиками, звуковиками, световиками, а не только артистами. А это же начало 2000-х, и отовсюду я слышу: «новая драма», «новый театр». Раз даже увидел плакат «Долой старый театр!» А вот у вас на столе лежит «старая» красная скатерть, которую на самом деле вы при мне покупали, и она никакая не старая, но «старая» по сути. Я ведь всегда стараюсь, чтобы костюмы появлялись задолго до премьеры, чтобы  они успели, извините, пропотеть. Поэтому, когда на сцене возникает что-нибудь эдакое «новенькое», ненамоленное, мне всегда как-то подозрительно, не верю. Ну вот, а поскольку я, как уже сказано, человек легкомысленный, то у всех «новое», а мы будем «старыми». Самое при этом забавное, что ровно в этот период я ставил спектакль в театре, который называется Новый драматический. Появился я там сразу после смерти Львова-Анохина, не очень знал его спектакли, но в театре, которым он много лет руководил, я застал очень правильный творческий дух. Ведь у него даже не было своего кабинета, и теперешний кабинет худрука – это был кабинет директора. В этом бывшем ДК, со всеми приметами оного, была культура, была интеллигентность, было понятно, что люди там занимаются театром. Год репетиций «Сиреневого платья Валентины» был очень счастливым.

– Можно я про Львова-Анохина расскажу, как я с ним познакомился. Был 1993 год, вышла моя маленькая книжечка «Анатолий Эфрос – поэт театра». Очень маленькая, поспешная, написана была по следам потрясения от его смерти, долго не мог издать, и помог Леонид Трушкин, для которого Эфрос – значило всё! То же для Львова-Анохина, он был уже весьма немолод, трудно ходил, он сам меня нашел, сам ко мне приехал, знать меня не знал. Вообще – на отношении к Эфросу многое проверялось. Высвечивалась чистота помыслов, и у самых разных людей – не проходившая боль… Извините, как говорила знаменитая героиня Раневской: «Это у меня биографическое».  Вернемся к нам. Мне кажется, дорогой мой Карен, пора обратить свой взор к чудесной Дарье Казеевой, она же наша любимая Даша, она же главная ваша артистка, хотя, также и главная ваша соратница, которая умеет абсолютно все: и свет установит, и сценарий напишет, и сказку сочинит, и жизнь наладит. И еще вас на машине возит, и вообще, ваша жена, и вашей общей дочки Ани – мама, и вообще – всехняя любовь. Так что, будьте любезны. Монолог про Дашу!

– Я вроде бы делаю вид, что это я сам все произвожу. На самом деле…

Можно сказать, что без нее вы были бы другой?

– Конечно. На самом деле мое главное везение в том, что в моей жизни возникла Даша. Она закончила актерско-режиссерский курс в ГИТИСе у Марка Захарова, и я думаю, что профессией она владеет намного больше меня.

То есть, она актриса. Но при этом понимает во всем.

– Именно. Понимает во всем. Я вот сказал, допустим, что мог бы работать в театре всем, – но не до такой степени, как Даша. К примеру, я бы два месяца ставил свет, который Даша каким-то чудом способна сделать за несколько дней.

А это у нее откуда?

– Понятия не имею. И так было с самого начала. Хотя, поскольку мы вместе всегда, то наверное и она тоже за эти годы «подросла», мы друг друга очень дополняем. И думаем тоже – в унисон. Единственное мое перед Дашей преимущество – может быть! – это бóльшая степень авантюрности. В силу своего профессионализма какие-то идеи, которые могут прийти в голову мне, ей не придут. Какие-то глобальные режиссерские ходы, совсем уж безбашенные, исходят от меня. Но она молниеносно схватывает и подхватывает. А будучи очень хорошей актрисой, плюс от природы педагогом, она совершенно волшебным образом умеет работать с актерами; мне кажется, она может взять любого человека с улицы и «включить» его. Знаете, как мануальщик вправляет какой-то выскочивший позвонок. Я же буду очень долго этот позвонок искать, буду идти каким-то немыслимым путем… А она просто вставляет выскочивший позвонок на место – и порядок! Она проводит прекрасные тренинги на концентрацию, она очень хороший «врач». Может вдруг сказать, что на эту роль нужно вот эту актрису. – Даша, да ты что! – А ты попробуй… – И в точку! Может, потому что мы вместе прошли наш общий начальный период, когда мы вместе искали ключи от театра и как мы думаем, нашли. И если поначалу я в силу некоторого снобизма от каких-то ее советов отмахивался, мол, сам все знаю, то потом понял, что это как минимум экономит время. Главное: она идеально понимает, куда я иду. И все ее советы – не абстрактны, они исходят из ее абсолютного знания меня. Я могу истерить, паниковать: Все плохо! Все пропало! Даша спокойно…

… вправляет позвонки уже вам.

– Я, например, не могу смотреть премьеру, а Даша – может. Она спокойно сидит в зале, и я знаю, что она все увидит и расскажет мне все ровно так, как оно было… Наверное, оттого, что я всегда себя хорошо вел, аккуратно чистил зубы и не делал подлостей – вот за это мне – Даша. И теперь у меня уже точно никогда не будет возможности делать подлости – не допустит. Если и захочу вдруг схалтурить, – ведь не даст.

Смотрите, Карен, вы такой: веселый, улыбчивый, никогда не жалуетесь на жизнь, ставите хорошие спектакли… А контекст-то – совсем другой…

– Какой контекст?

Да всякий. Все ноют, всем всегда недовольны, спектакли при этом ставят по большей части ужасные. Вы все это наблюдаете, трезво оцениваете и живете себе дальше, словно ничего не происходит…

– Ну а что же мне еще делать? Если вижу плохой спектакль, огорчаюсь, и артистов жалко, они не виноваты. А зрителей как жалко! Сидят и смотрят какую-то подделку. А потом, смотрите, я же ставлю в основном комедии…

Это в смысле, что «Вишневый сад» – комедия. Да, я заметил.

– Ну вот, а вокруг такая прекрасная комедия, такой прекрасный театр. А потом вот ведь что еще: поставить плохой спектакль очень мешает чувство юмора. Начать халтурить, или самого себя обманывать – невозможно: очень смешно… Так как я ужасно смешлив, то к тому, чтобы что вы называете контекстом, я отношусь с любовью, с нежностью даже, это все так безумно интересно

Будем ли говорить про Театр на Перовской?

Свалился он на меня как снег на голову… Так говорится? Как снег на голову?

Мы, русские, так, во всяком случае, говорим.

Мы, армяне, тоже. Видимо, кто-то прослышал, что я авантюрист и решил надо мной подшутить. Решил: раз у тебя есть чувство юмора – вот тебе. Так что работаю теперь главным режиссером. Руковожу. Созидаю. С большим интересом. Мучительно, но с интересом. Если же серьезно… Наверное это с возрастом приходит. Вот, например, Нижегородский театр драмы. Я поставил с этими артистами пять спектаклей. И уже могу сказать, что мы существуем в одной системе координат, и мне интересно, что станется с ними дальше. Наверное, сегодня мне интересно не просто поставить спектакль, но и строить театр, развивать и выращивать артистов. Несколько лет тому назад у меня сложилась необычная ситуация с тольяттинским театром «Колесо». В момент, когда мне предложили поставить у них спектакль, там был полный ужас, 70 процентов труппы уволились, оставалось несколько человек, и нужно было создавать, либо воссоздавать театр практически с чистого листа. После того, как я выпустил с ними «Чайку» и «Сон в летнюю ночь», без ложной скромности могу сказать, что в жизни этого театра начался совершенно новый виток.

Вы вернули жизни этих артистов  утраченный смысл?

– Я не знаю, что будет с ними дальше, но я понял, что мне это интересно. Я привлек туда молодых артистов, которые… видимо поняли, что театр может быть таким, в котором есть смысл находиться, что в этом может быть радость… Мне повезло, что в тот момент у них вообще, не было главного режиссера, и мне никто не мешал «насаждать свой дух». Сейчас там уже все есть, но они-то и сами уже другие. Разбуженные и растревоженные. Неравнодушные. В тот момент я был готов бросить Москву и переехать в этот странный город Тольятти, для жизни совсем неуютный, и в этом «Колесе» вертеться. Этого не случилось. Тут-то и возник Театр на Перовской. И видимо поселившаяся во мне энергия строительства театра,  как ни пóшло это звучит, сработала. Хотя я совсем не знаю, чем это кончится.

Совсем не пошло. Вопрос – зачем. Если для дела, то отчего бы нет? Если же для самоутверждения…

– Кабинет, автомобиль, на артистах можно самоутверждаться, в конце концов… Одно только мешает: чувство юмора, которое лишает всех этих радостей сразу, скопом. Поэтому остается одно, попытаться заняться делом.

Юрий Фридштейн

Календарь

Март2021
ПН ВТ СР ЧТ ПТ СБ ВC
1
К сожалению, в этот день спектакли не запланированы
2
К сожалению, в этот день спектакли не запланированы
3
К сожалению, в этот день спектакли не запланированы
4

04 марта, 19:00 - Шинель - Пальто (Н.В. Гоголь, М. Дунаевский, В. Жук)

5

05 марта, 19:00 - Шинель - Пальто (Н.В. Гоголь, М. Дунаевский, В. Жук)

6

06 марта, 18:00 - Шинель - Пальто (Н.В. Гоголь, М. Дунаевский, В. Жук)

7

07 марта, 18:00 - Шинель - Пальто (Н.В. Гоголь, М. Дунаевский, В. Жук)

8

08 марта, 18:00 - Шинель - Пальто (Н.В. Гоголь, М. Дунаевский, В. Жук)

9
К сожалению, в этот день спектакли не запланированы
10

10 марта, 19:00 - Входит свободный человек (Т. Стоппард)

11

11 марта, 19:00 - Выдать Джанет замуж (С. Бобрик)

12

12 марта, 19:00 - Сирано. Экспозиция (Ю. Поспелова )

13

13 марта, 14:00 - Царевна-лягушка ()

13 марта, 18:00 - Шинель - Пальто (Н.В. Гоголь, М. Дунаевский, В. Жук)

14

14 марта, 12:00 - Волшебник Изумрудного города (А. Волков)

14 марта, 18:00 - Клинический случай (Р. Куни)

15
К сожалению, в этот день спектакли не запланированы
16
К сожалению, в этот день спектакли не запланированы
17

17 марта, 19:00 - Входит свободный человек (Т. Стоппард)

18

18 марта, 19:00 - Пиноккио. Переплыть море (К. Коллоди, сценическая версия Л. Гуарро)

19

19 марта, 19:00 - Никто не идеален (С. Уильямс)

20

20 марта, 14:00 - Волшебные сны Кузьмы (П.Высоцкий, И.Дмитриев)

20 марта, 18:00 - Никто не идеален (С. Уильямс)

21

21 марта, 12:00 - День рождения кота Леопольда (А. Хайт)

21 марта, 18:00 - Мы не одни, дорогая! (Р. Куни, Дж. Чэпмен)

22
К сожалению, в этот день спектакли не запланированы
23
К сожалению, в этот день спектакли не запланированы
24
К сожалению, в этот день спектакли не запланированы
25

25 марта, 19:00 - ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В РАЙ (Б. Вербер)

26

26 марта, 19:00 - Никто не идеален (С. Уильямс)

27
К сожалению, в этот день спектакли не запланированы
28

28 марта, 18:00 - Чисто женская логика (Дон Нигро)

29
К сожалению, в этот день спектакли не запланированы
30
К сожалению, в этот день спектакли не запланированы
31

31 марта, 19:00 - Входит свободный человек (Т. Стоппард)

    

Опрос



Интересно ли Вам посещать фестивальные спектакли?
  • Да, постараюсь увидеть как можно больше
  • Возможно, что-нибудь посмотрю.
  • Нет, вряд ли там будет что-нибудь интересное
  • Интерес к культурной жизни