Размер шрифта  А А А
Цвета сайта  Ц  Ц  Ц 

Телефон кассы театра:(4912) 45-15-58

en ru
Купить билеты

"Один на весь дом"

(Карен Нерсесян в диалоге с Юрием Фридштейном/Московский театрально-художественный журнал «Планета Красота» № 05-06 2015(137) )

С моим любимым режиссером Кареном Нерсисяном (которому я присвоил титул, для меня высший, - "наследник Эфроса") готов разговаривать всегда и бесконечно: сочетание ума и таланта, чудесного юмора и нежной открытости - редкостное... А предыстория нижеследующей беседы такова: Под занавес сезона в течение одной недели Карен сыграл две премьеры, очень разные, обе вдохновенные и обе для него неслучайные. В "Ведогонь-театре" (Зеленоград) - "Скупого" Мольера, в Театре на Перовской - "Вишневый сад". Последний - пока, как раньше бы сказали, "в сукнах" (а проще - без костюмов и декораций; в сентябре обещан полный комплект), однако "неслыханная простота" их актерского прогона еще больше выявила грандиозность этой неисчерпаемой пьесы. Это про таких, как Карен Нерсисян, сказано: "Талант - единственная новость, которая всегда нова".

 

Карен, коль скоро вы теперь главный чеховед, мольероман и шекспиролог, то расскажите мне отчего эти трое так для вас важны.

–Поставив каждого из них, я на собственном опыте удостоверился, что то действительно три абсолютных гения, три мощнейшие планеты… При этом все трое – про людей и все трое – про любовь… Однако открыть их одним и тем же ключом невозможно. Ключи разные и способ разный, хотя суть, повторяю, одна.

– И вы свои режиссерские отмычки меняете?

– Именно так. Один набор отмычек убирал, доставал другой..

Мольер без техники невозможен. Эти пьесы изначально написаны на труппу очень мощно технически оснащенную, с огромными умениями, владением телом, владением речью. Ведь Мольер, как это ни странно, как и Чехов, это тоже психологический театр, он тоже про жизнь человеческого духа. И нельзя сыграть Мольера, не включая весь свой организм, до кончиков волос, и Чехова тоже – если пытаться ограничиться лишь тонкими вибрациями души, лишь некими полутонами. Потому что на самом деле он внутренне яростный, очень мощный. Разница в том лишь, что если в Чехове еще можно «проскочить» на некоем «импрессионизме», то в Мольере, если включаешься не во всю мощь,, всё тут же превращается в какой-то драмкружок. Но как только возникает внутренняя затрата – не люблю это выражение, и тем не менее, -  «кишками», всем организмом, - тут же все немедленно и благодарно происходит. Я оттого так радуюсь за Павла Курочкина, играющего Гарпагона, и так восхищаюсь, сколь он этому отдался.

А чтобы играть Мольера, тоже надо, как и в Чехове, что-то в самом себе раскопать, или можно спрятаться за внешние приметы? Чем интересна и заключенная в нем история?

– В первую очередь, наверно, способом существования, радостью театра. Думаю, что и в «Тартюфе» у Эфроса тоже главной была эта невероятная, фееричная игра. И тем не менее, что в «Скупом», что в «Мнимом больном», которого я ставил в Нижнем Новгороде, что в других мольеровских пьесах, которые я ставил раньше, везде есть две пары молодых влюбленных, и именно их истории для меня главные. Мы все равно следим за ними, за этими очень незамысловатыми, очень наивными хитросплетениями: получится – не получится. По сути это история Ромео и Джульетты – без нее рассказ о Гарпагоне превратится в обличающее пороки моралите. Хотя история Скупого – это ведь тоже история про любовь. Он тоже обуреваем страстью, пусть даже объект ее и заключен в шкатулке с деньгами, не важно – ведь и его тоже пытаются разлучить, пытаются помешать счастью с его возлюбленной шкатулочкой, а он не дается.

– Страсть Скупого к шкатулочке для вас равновелика любви молодых героев?

– Конечно. Неизвестно еще, какая страсть сильнее. Страсть – это то, что человека заполняет, что дает энергию, дает радость. Это то, что придает смысл жизни. В этом они равны.

– То есть, вы его не осуждаете, а вполне принимаете?

– Абсолютно. Как и у Чехова: все персонажи в равной степени простодушны и наивны, и поделить их на плохих и хороших невозможно. Я очень бережно отношусь к мольеровскому тексту. Пытался что-то сокращать, и вроде бы в отдельно взятом эпизоде получилось, сошлось – ан нет! Выяснилось, что у Мольера при кажущейся необязательности ничего не убирается. Мольер – абсолютно гениальный тип, он так легко хулиганит, такое творит, что Ионеско, Беккет перед ним - просто дети, ученики.

Знаете в чем ваша замечательная особенность? Вам автор, которого вы ставите, не мешает. И текст, им написанный, вам подходит. У большинства-то как: здесь мы допишем, здесь поправим, это вообще потеряем. Мы же из XXI века и всё знаем лучше, чем эти старорежимные, отсталые и допотопные. А у вас? Где бы вы ни ставили, все равно – «старый театр». Оттого – всегда настоящий и всегда, на самом деле, новый.

 

–, То, что мне не подходит, я просто не ставлю. Если в процессе репетиции я пойму, что Мольер не прав, то не буду его ставить.

Что же до тех, кто из XXI века… У меня часто бывает ощущение, что человек не утрудился прочесть внимательно, а просто пробежался по тексту и начал сочинять свое. А то ведь как получается: ты полюбил человека, но тебе в нем не все нравится. Дай-ка я начну его изменять, чтобы мне все подходило. А ведь если любишь, то ровно такого. Любого.

– А есть ли какие-нибудь правила: что делать можно и что нельзя?

– Правил нет и рецептов нет. Важно, чтобы была понятна мысль. Даже не столько мысль, а чувство, чувственность. То, что тебя волнует, возбуждает, щекочет, провоцирует, царапает, скребет…

– «Вишневый сад» –  очень хорошая пьеса. Совершенная. В которой есть всё: мысль тире чувство.

--Когда я смотрел ваш спектакль, то вдруг так расслышал эту мысль тире чувство. Жизнь невероятно забавна и ужасно трагична. Вот эту очень общую, отчасти абстрактную мысль вы сыграли грандиозно понятно.

– Да, но если бы я начинал репетировать, имея в виду эту формулировку, то ничего бы не вышло. А на самом деле постепенно в каждого человека погружаешься, всему находишь мотивации - пребывая при этом в постоянном диалоге с Чеховым.

– И как протекал диалог?

– Чехов оказался веселым, радостным.

– Что говорил?

– Да ничего он не говорил. Смеялся иногда. В пьесе ведь на самом деле ничего нет. Приехали – продали – уехали. Всё. Становится понятно, что там на самом деле происходит, только когда начинаешь ставить. У него каждая буква – это целый мир, каждое слово так действенно, так мотивировано. Ничего не бывает «просто так». Мы пока сыграли один-единственный актерский прогон, но осталось ощущение, что, может быть, этот кроссворд нами разгадан. И вдруг – я уже и думать об этом перестал – понимаю, что одна реплика Симеонова-Пищика, которая отчасти оставалась «просто так», неожиданно становится мне понятна. Ведь у Пищика на все, что он слышит, одна реакция: «Вы подумайте!» Одна и та же фраза про абсолютно разное. И вот сцена, в которой Шарлотта показывает фокусы. Он на все произносит «Вы подумайте!» Дальше она говорит: «Вот очень хороший плед. Я желаю продавать… Не желает ли кто покупать?» И еще ничего не случилось, а он выпаливает «Вы подумайте!» Мы решили, что это он так наперед выпаливает, как бы раньше времени. Нет! Перед этим он разговаривает с Петей, который ему говорит, что у него в фигуре «есть что-то лошадиное». А он отвечает: «Что лошадь хороший зверь. Лошадь продать можно…» Так вот с пледом – то же самое. И «вы подумайте» относится к тому, что плед тоже можно продать, потому что у него кругом долги, и больше он ни о чем думать не может. Одним словом, очень смешная пьеса.

– Артисты «Вишневого сада» такие воздушные, летящие, словно чем-то взвихренные, к нам устремленные. И историю воспринимаешь, как в первый раз.

– Артисты оказались очень большие молодцы. Всем было трудно, кому-то очень трудно. Тамара Карант – Раневская. Несколько месяцев нескончаемых рыданий. Головой все понимала – не получалось. Моё убеждение: для каждой новой роли артист должен меняться на молекулярном уровне. Если приходишь с какими-то амбициями, штампами, готовыми способами, – живое не получится. Не случится это радостное мучение, в результате которого все и происходит. Театр – дело авантюрное.

– Все-таки в первую очередь авантюрное?

– Да конечно! Когда артист, который совсем никакой, а если и какой-то, но совсем не твой, вдруг начинает существовать по твоим правилам игры. Но, к примеру, Костя Богданов, давно и абсолютно «свой»: назначить его на Пищика или на Петю Трофимова – и сыграет в два счета, легко. А вот с Лопахиным…

– А вам не хотелось, чтобы было легко?

– Было очень тяжело и ему, и мне, хотя это нормальная работа. При этом Костя – абсолютный солдат. Приказ – играть Лопахина, значит, будет играть Лопахина. Настоящий профессионал, со всеми необходимыми умениями.

– Но, видимо, еще и с подключением?

– С подключением – в первую очередь. И с умением – в первую очередь. Всё в первую очередь.

– Знаете, что еще поразило и в чем тоже было и умение, и подключение. Не мешали их собственные штаны. Они через них словно перешагнули, и мы вместе с ними. Понятно, что когда вы сыграете в запланированных Яной Кремер штанах, они будут еще больше способствовать. Однако эффект того показа – снова то, чем должен быть театр и чем он очень редко оказывается.

– Так мы же не про штаны делали историю, а про людей. И даже с Яной постоянно говорили о том, что костюмы должны быть «не видны», чтобы они не отсылали нас куда-то в начало прошлого века, потому что в любых штанах история должна быть такой.

Чем же все-таки вас пленила история «Вишневого сада? В нашем предыдущем разговоре вы сказали, что если бы начали ставить Чехова сколько-то лет назад, то наверное не было бы того, что есть сейчас. Тогда мы говорили про «Чайку» в тольяттинском «Колесе». Уже был поставлен «Иванов». Теперь главная пьеса – «Вишневый сад». Чехов все же «взрослый» драматург, до которого надо дорасти, к которому нельзя прийти без собственного?

– Наверно… Все равно, все его персонажи – это ты сам. А в другом возрасте даже и в голову не приходило: Чехов… Ну, великий драматург. Что-то умозрительное. Но чтобы возникло ощущение, что это ты сам написал…

– Сейчас такое ощущение? Что все знаешь?

– Боюсь я такой категоричности. Чувствуешь. Чувствуешь, что знаешь. Понимаешь, принимаешь. Всех, не важно, мужчина это или женщина.

– А чувствуешь что?

– Да вы же сами сказали: трагизм, одновременно – легкость, иронию. Это же жизнь, в которой абсолютно все, что с нами происходит, и очень грустно, и очень смешно. Один сплошной абсурд. Хотя, при этом как и у Мольера, у Чехова также невероятная радость жизни и радость театра, игры, авторского хулиганства. Он же не писал «обращение к потомкам». Написал необычайно провокационную, «неправильную» пьесу, наполненную безумным драйвом, очень короткую, очень емкую.

– Как вам удалось сыграть ее за два часа с антрактом и чтением стишка в третьем акте? За счет бешеного темпа? Лихорадочности, которая идет по нарастающей, словно вихрь какой-то?

– А это пьеса такая: очень драйвовая, летящая, стремительная. В этой стремительности и есть трагизм. Времени мало. Чехов ставит своих персонажей в очень жесткие рамки. Там минуты нет, не говоря получаса, где можно было бы посидеть, подумать, порефлексировать. Невероятная одержимость жизнью. Прелесть «Вишневого сада» в том, что абсолютно все персонажи настроены на позитив.

– А чеховская мерлехлюндия?

– Выдумка, миф! С ним я столкнулся еще на «Иванове»: постоянно звучит «скучно», «скучаем», но это только слова. У Чехова ни один персонаж никогда не скучает. Скучанием они могут прикрываться, могут в него играть. А если скучно, значит надо сделать что-то, чтобы не было скучно. Просто скучать может только больной человек. У Чехова больных нет. Там все страстные, ни одного персонажа, которым ни двигала бы страсть, включая Фирса. Точнее, именно Фирс – в первую очередь. На Фирсе все держится. «Один на весь дом» – и это не слова. Конечно, пьеса символическая, и Фирс – это и есть дом. Старый дом. Фирс в начале пьесы намного крепче, чем в финале. В финале, когда мы ощущаем, что все трещит, то и Фирс начинает сдавать, трещать по швам. Но энергия и персонажа, и актера направлена не на смакование этого собственного дряхления, а на преодоление. Все время. Там все время что-то происходит, нет ни одной фразы, за которой не стояло бы действие.

– Даже у Гаева?

– Гаев как раз – самый действенный персонаж. Сколько повидал  я скучающих, тоскливых Гаевых, которые поедают леденцы и болтают про бильярд. А бильярда-то никакого нет. И времени на бильярд нет. На Фирсе держится дом, а на Гаеве – люди, которые в нем живут, семья.

– А что такое Раневская?

– Трагический персонаж. Счастливый. Чехов не просто так дал ей имя Любовь. Она – любящая, чувствующая, порочная (в этом Гаев абсолютно прав). Однако смысл в том, что она человек, открытый для любви, влюбляющийся и влюбляющий в себя, увлекающийся и увлекающий. Живая, восхитительная, ради любви готовая на все. Поэтому жуткий финал. Совершенно понятно, что дальше ничего нет. Париж, и где-нибудь с клошарами под мостом все и кончится. И с дочерьми не увидится никогда, и с братом. Но зато увидит его, этого «ужасного человека», которого она любит. Сквозь всю пьесу проходит это ее жуткое раздвоение, когда она вынуждена выбирать между любовью, оставшейся там, и домом и семьей, которые здесь. Выбирает «там», хочет сохранить и то, и другое, в итоге не сохранила ничего. Очень смешная пьеса.

– Мальчик Гриша у вас оказывается таким невероятно ощутимым…

– Она же свое истинное все время прячет. Мгновения ее «прорывов» – а потом снова игра, хулиганство. Они все время дают друг другу силы – Лопахин, Гаев, Аня, Варя – совершенно бесподобный персонаж и бесподобная актриса Юлия Малинина. Когда мы начинали, мне казалось, что не сможем дойти до нужной степени глубины, а потом обнаружилась такая глубина человеческая!.. Понимаете, спектакль спектаклем, но есть еще счастье процесса.

– «Репетиция – любовь моя» – к вам тоже относится?

– Это к любому режиссеру относится, потому что если это не любовь, то тогда зачем? Хотя это и ужасно, и тяжело, и иногда очень противно. И страшно – когда ты уже выпустил один спектакль и ты сам им доволен, и приступаешь к следующему, и тебе кажется, что все мы уже мастера и все ключи знаем, а начинать приходится с нуля, и совсем по-другому… Так что в этом смысле репетиции – это совсем не любовь. Куда как лучше посидеть в кафе, попить кофе и потрындеть про других режиссеров, которые всё делают «не так».

– Долго не выдержите.

–Зато когда вдруг какую-то глубину уже нащупал и можно еще глубже, еще интереснее, когда тебе открываются новые смыслы, о которых ты и не подозревал, когда какая-то сцена никак не получалась – и вдруг артист в нее вскакивает, и пошла неожиданно такая живая энергия, когда актерский организм изнутри начинает вести в нужном направлении, и уйти в неправду он уже не сможет…

– Лучше театра ничего нет?

– Нет. Нет! Не может быть ничего лучше театра. Театр – это же не работа, это жизнь. Невозможно с трех до шести порепетировать, а затем выключиться до следующей репетиции. Вот с «Вишневым садом» мы сейчас в ожидании встречи с декорациями, костюмами, светом. Кажется, все знаем, все сами придумали. А живем в ожидании встречи с чем-то неведомым.  Потом следующий этап: придет один зритель, другой зритель, меняются времена года, и это тоже оказывает воздействие. Но если сегодняшний спектакль один в один схож с тем, что был вчера, то это очень плохой сигнал. Это значит, что мы что-то засушиваем.

А вы артистам вольности дозволяете?

– Нет. Но дело не в этом – в дыхании. В неких волшебных флюидах, которые каждый раз разные. Один спектакль получается более смешным, другой – более трагичным при абсолютно жесткой, незыблемой форме. Хотя может показаться, что жесткости вроде бы нет, но это не так. Просто, поймите, это не то, что придуманы мизансцены, а актер в них вбит. Все наоборот. Поэтому нарушить эту логику, рожденную естественно, очень сложно.

– Про Рязань говорить будем? Вы же теперь – главный режиссер. Другой статус. Это что-то меняет?

– Не дай бог. Быть «большим начальником» мне совсем не интересно. В театре должны быть детскость и авантюризм. А если сидишь в кабинете, и артисты записываются к тебе на прием… Интересно строить театр, интересно попытаться сделать его «своим», не насильственно его поворачивая, а чтобы сам повернулся. Хотя не могу сказать, что я как-то специально про это думаю, потому что театр строишь всегда. Театр – это же прежде всего люди. В Нижнем – пять спектаклей, в Тольятти – два («Чайка» и «Сон в летнюю ночь»). Ни там, ни там я не был главным режиссером, но хочется надеяться, что что-то я там выстроил. Я уезжаю, артисты названивают, они хотят еще, и так всякий раз. Так что получить гонорар и уехать навсегда – не бывает. Я увлекаюсь ими, они мной. Театр же не строится по приказу. Хотя можно и приказ издать: с такого-то числа все начинают играть по системе Нерсисяна. Вот сяду, быстренько создам систему и вывешу на доске приказов. Я люблю артистов. И еще я люблю драматургов. И монтировщиков. И цеха.

– Критиков любите?

– Случаются забавные.

– Скажете что-нибудь финальное? Напутствие какое-нибудь.

– Напутствие одно: ученичество.

Календарь

Апрель2021
ПН ВТ СР ЧТ ПТ СБ ВC
   1
К сожалению, в этот день спектакли не запланированы
2

02 апреля, 19:00 - Шинель - Пальто (Н.В. Гоголь, М. Дунаевский, В. Жук)

3

03 апреля, 18:00 - Шинель - Пальто (Н.В. Гоголь, М. Дунаевский, В. Жук)

4

04 апреля, 12:00 - День рождения кота Леопольда (А. Хайт)

04 апреля, 18:00 - Выдать Джанет замуж (С. Бобрик)

5
К сожалению, в этот день спектакли не запланированы
6
К сожалению, в этот день спектакли не запланированы
7

07 апреля, 19:00 - Входит свободный человек (Т. Стоппард)

8

08 апреля, 19:00 - Добрый человек из Сычуани (Бертольт Брехт в сотрудничестве с Рут Берлау и Маргарет Штеффин)

9

09 апреля, 19:00 - Никто не идеален (С. Уильямс)

10

10 апреля, 14:00 - Царевна-лягушка ()

10 апреля, 18:00 - ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В РАЙ (Б. Вербер)

11
К сожалению, в этот день спектакли не запланированы
12
К сожалению, в этот день спектакли не запланированы
13

13 апреля, 19:00 - «Ромео и Джульетта» ()

14
К сожалению, в этот день спектакли не запланированы
15
К сожалению, в этот день спектакли не запланированы
16
К сожалению, в этот день спектакли не запланированы
17
К сожалению, в этот день спектакли не запланированы
18
К сожалению, в этот день спектакли не запланированы
19
К сожалению, в этот день спектакли не запланированы
20
К сожалению, в этот день спектакли не запланированы
21
К сожалению, в этот день спектакли не запланированы
22
К сожалению, в этот день спектакли не запланированы
23
К сожалению, в этот день спектакли не запланированы
24
К сожалению, в этот день спектакли не запланированы
25
К сожалению, в этот день спектакли не запланированы
26
К сожалению, в этот день спектакли не запланированы
27
К сожалению, в этот день спектакли не запланированы
28
К сожалению, в этот день спектакли не запланированы
29
К сожалению, в этот день спектакли не запланированы
30
К сожалению, в этот день спектакли не запланированы
  

Опрос



Интересно ли Вам посещать фестивальные спектакли?
  • Да, постараюсь увидеть как можно больше
  • Возможно, что-нибудь посмотрю.
  • Нет, вряд ли там будет что-нибудь интересное
  • Интерес к культурной жизни